Поэтическая антология. Русская муза 20 века. Ведет Евгений Евтушенко

ПЕСНЯ о ВЕТРЕ
Итак, начинается песня о ветре,
! О ветре, обутом а солдатские гетры, • О гетрах, идущих дорогой войны,
! О войнах, которым стихи не нужны.
< Идет »та песня, ногам помогая,
Качая штыки, по следам Улагая,
То чешской, то польской,
то русской речью — За Волгу, за Дон, за Урал,
в Семиречье.
По-чешски чешет, по-польски плачет, ! Казачьим свистом по степи скачет И строем бьет их московских дверей От самой тайги до британских морей.
Тайга говорит.
Главари говорят,—
' Сидит до поры Молодой отряд.
! Сидит до поры,
; Стукочат топоры,
! Совет вершат...
■ А ночь хороша!
Широки просторы. Луна. Синь.
Тугими затворами патроны вдвинь!
Месяц комиссарит, обходя посты,
Железная дорога за полверсты.
Рельсы разворочены, мать честна!
Поперек дороги лежит сосна.
Дозоры — в норы, связь —
за бугры,—
То ли человек шуршит, то ли рысь.
Эх, зашумела, загремела,
зашурганила.
Из химтоаки, из нареза меня
ранила.

ВЛАДИМИР
АЛЕКСАНДРОВИЧ
ЛУГОВСКОЙ
1901—1957
Ты прости, прости, прощай!
Прощевай пока,
А покуда обещай Не беречь бока,
Не ныть, не болеть,
Никого не жалеть,
Пулеметные дорожки расстеливать, Беляков у сосны расстреливать.
Паровоз начеку,
ругает вагоны,
Волокет Колчаку
тысячу погонов.
Он идет впереди,
атаман удалый,
У него на груди —
фонари-медали.
Командир-паровоз
мучает одышка,
Впереди откос —
паровозу крышка!
А пока поручики пиво пьют,
А пока солдаты по-своему поют:
«Россия ты, Россия, российская
страна,
Соха тебя пахала, боронила борона. Эх, раз (и), дав (и) — горе не беда. Направо околесице, налево лабуда!
Дорога ты, дорога, сибирский путь,
А хочется, ребята, душе вздохнуть. Ах, сукин сын, машина, сибирский
паровоз,
Куда же ты, куда же ты солдат
завез?
Ах, мама моя, мама, крестьянская
дочь,
Меня ты породила в несчастную ночь!
Зачем мне, мальчишке, на жизнь
начихать?
Зачем мне, мальчишке, служить
у Колчака?!
Эх, раз (и), два (и) — горе не беда. Направо околесица, налево лабуда!»

Принадлежал
к так называемым •попутчикам», хота первоначально был вместе с конструктивистами. Однако Луговской был гораздо менее сконструирован, чем многие из конструктивистов, был теплее, сентиментальнее.
Луговской обращался к стране так: Возьми меня, переделяй и вечно веди вперед!
Самым знаменитым произведением Лазовского в двадцатых годах была Песня о ветре.
С волшебной воздушностью звучит «Курсантская венгерка», с силой написан •Басмач*.
Во время войны Луговской оказался в глубоком кризисе —                моральном и литературном.

Большим перемолвиться словом, Покрепче подругу обнять.
Ты что впереди увидала? Заснеженный черный перрон. Тревожные своды вокзала, Курсантский ночной эшелон. Заветная ляжет дорога На юг н на север — вперед. Тревога, тревога, тревога!
Россия курсантов зовет.
Навек улыбаются губы Навстречу любви и зиме.
Поют беспечальные трубы, Литавры гудят в полутьма.
На хорах — декабрьское небо. Портретный и рамочный хлам. Четвертку колючего хлеба Поделим с тобой пополам.
И шелест потертого банта Навеки уносится прочь,— Курсанты, курсанты, курсанты, Встречайте прощальную ночь! Пока не качнулась манерка,
Пока не сыграли поход.
Гремит курсовая венгерка...
Идет — девятнадцатый год.
1938.

КУРСАНТСКАЯ ВЕНГЕРКА
Сегодня не будет поверки, Горнист не играет поход. Курсанты танцуют венгерку,— Идет девятнадцатый год.
В большом беломраморном зале Коптилки на сцене горят. Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят.
На хорах просторно и пусто. Лишь тени качают крылом. Столетние царские люстры Холодным звенят хрусталем. Комроты спускается сверху,
Белесые гладит виски.
Гремит курсовая венгерка. Роскошно стучат каблуки.
Летают и кружатся пары — Ребята я скрипучих ремнях И девушки в кофточках старых,
В чиненых тупых башмаках. Оркестр духовой раздувает Огромные медные рты.
Полгода не ходят трамваи,
На улице склад темноты.
И холодно в зале суровом,
И надо бы .танец менять.

 

ТА. КОТОРУЮ Я ЗНАЛ
Нет,
та, которую я знал,
не существует.
Она живет в высотном доме,
с добрым мужем.
Он выстроил ей дачу,
он ревнует.
Он рыжий перганент ее волос
целует.
Мне даже адрес,
даже телефон ее не нужен.
Ведь та,
которую я знал,
не существует.
А было так,
что злое море
в берег било.
Гремело глухо,
туго,
как восточный бубен, Неслось к порогу дома,
где она служила.
Тогда она
меня
так яростно любила,
Твердила,
что мы ветром будем,
морем будем.

Ведь было так.
что злое море
Тогда на склонах
И целый месяц
дождь метался по гудрону.
Тогда под каждой
с моря налетевшей тучей
Нас с этой женщиной
сводил нежданный случай
И был подобен свету,
песне,
звону.
Ведь на откосах
остролистник рос колючий.
Бедны мы были,
молоды,
я понимаю.
Питались
жесткими, как щелка,
пирожками.
И если 6 я сказал тогда,
что умираю,
Она до ада бы дошла,
дошла до рая.
Чтоб душу друга
вырвать жадными руками.
Бедны мы были,
молоды —
я понимаю!

Но власть над ближними
ее так грозно съела.
Как подлый рак
живую ткань съедает.
Все, что я ее душе
рвалось, металось, пело,—
Все перешло
в красивое тугое тело.
И даже бешеная прядь ее,
со школьных лет седея,
От парикмахерских прикрас
позолотела.
Та женщина живет
с каким-то жадным горем.
Ей нужно брать все вещи,
что судьба дарует.
Все принижать,
рвать и цветок, и корень
И ненавидеть мир за то,
что он просторен.
Но в мире
больше с ней
мы страстью не поспорим.
Той женщине не быть
ни ветром
и ни морем.
Ведь та,
которую я знал,
не существует.
6 марта 1956 г