Юлия ДРУНИНА

Юлия ДРУНИНА

В краю угрюмом, гиблом, льдистом, Лишен семьи, свободы, прав,
Он оставался коммунистом,
Насилье высотой поправ.
Да, высотой души и чести — Пожалуй, «планки» выше нет.
Не думал о себе, о мести:

Лишь о стране в оковах бед.
Шел сорок первый — лихолетье. О, как в штрафной просился он! Не соизволили ответить,
Начальник просто выгнал вон.
И хмыкнул: «Во, дает очкарик!
Но только нас не проведешь!»
И тот ушел, в момент состарясь: Еще бы — в сердце всажен нож.
В бараке пал ничком на нары, Убит, казалось, наповал...
Но разве даром, разве даром Он власть Советов защищал?
И зря ли по нему разруха.
Как по окопу танк, прошла? Сказал себе: «Не падать духом! Нельзя сегодня помнить зла! Обязан я забыть, что ранен, Вперед обязан сделать шаг!»
Он на партийное собранье Созвал таких же бедолаг.
Таких, как сам,— без партбилета. Подпольным, тайным был их сход (Как жаль, что протокола нету!) Взял слово: «Наступил черед Нам позабыть обиды, беды,
А помнить общую беду И думать только про победу,
Как в восемнадцатом году.
Судить ли тех, что сникли, сдали?.. Но, братья, родина в огне!
И в шахте, на лесоповале

Мы тоже нынче на войне.
Нам тяжелей, чем там, в траншее... Но, верю, час придет, поймут,
Что даже и с петлей на шее Партийцами мы были тут.
Конечно, нет на свете горше.
Чем слыть «врагами» в этот час...» А утром на плацу промерзшем Не опускали зеки глаз.
И удивлялся их конвойный,
На пальцы мерзлые дыша,
Чем были, лес валя, довольны Те, в ком лишь теплилась душа.
И почему, в полусознанье,
На землю падая без сил,
Все про какое-то собранье Очкарик чахлый говорил...
* * *
Ни от чего не отрекусь И молодых приму упреки.
Как страшно падали мы, Русь, Прямолинейны и жестоки!
Ведь свято верили мальцы В страде тридцать седьмого года, Что ночью взятые отцы —
Враги страны, враги народа...
Я ни за что не отрекусь От боевой жестокой славы.
Как мы с тобой взмывали, Русь,

В одном полете величавом!
Шли добровольцами юнцы В ад, где вручала Смерть медали. Тогда казненные отцы На подвиг нас благословляли...

ОДИНОЧЕСТВО ВДВОЕМ

Двое рядом притихли в ночи,
Друг от друга бессонницу пряча. Одиночество молча кричит.
Мир дрожит от безмолвного плача. Мир дрожит от невидимых слез — Эту горькую соль не осушишь.
Слышу «SOS», исступленное «SOS» — Одинокие мечутся души.
И чем дольше на свете живем.
Тем мы к истине ближе жестокой: Одиночество страшно вдвоем — Легче попросту быть одинокой...

МЕТЕЛЬ
Я зиму нашу нравную люблю.
Метель, что закружилась во хмелю, Люблю крутой мороз огневощекий. Не здесь ли русского характера
истоки? —
И щедрость, и беспечность, и пороки Метель, как ты кружишься во хмелю!

 

 Дополз живым. В измене обвинили И на допрос таскали по ночам.
Во всем признался, только вы проверьте Мой каждый шаг до малодушных фраз, Во всем признался, только вы не верьте Моей вине, я заклинаю вас.
Взяв протокол допроса из архива,
Не верьте мне, не верьте и суду,
Что я служил разведке Тель-Авива В сорок девятом вирусном году.
Мечтаю, кая о милости, о смерти,
Глядит с портрета Берия хитро.
Вы моему признанию не верьте.
Будь проклято невечное перо!
* * *
То явь иль сон: мне разобраться трудно, У конвоиров выучка строга.
За проволокой лагерною тундра Или стеною ставшая тайга?
Что знаешь ты, страна, о нашем горе? Быль не дойдет ни а песне, ни в письме. Нас тысячи невинных — на Печоре,
На Енисее и на Колыме.
На рубку леса ходим под конвоем,
Едим баланду. Каторжный режим.
И в мерзлоте могилы сами роем И сами в них, погибшие, лежим.
С лица земли нас, лихолетьем стертых, Немало в человеческой семье.
А мародеры обокрали мертвых И славу их присвоили себе.
Порой труднее превозмочь обиду.
Чем пытки, голод и невольный труд. Фашисты продвигаются к Мадриду,
А нас сюда везут все и везут.
везут сюда и молодых, и старых С партийным стажем до октябрьских лет. И, просыпаясь на барачных нарах.
Они встречают затемно рассвет.
Ты в здравом ли уме, усатый повар, Любитель острых и кровавых блюд, Антанта снова совершает сговор,
А нас сюда везут все и везут.

* * *
—           Скажи, земляк, а чем кроется причина Того, что в Магадан твой путь пролег?
—           Родился сын, и а честь рожденья сына Послал я, горец, пулю в потолок.
Но пуля, подчиняясь рикошету.
Иного направленья не найдя.
Пробила,
отлетевшая к портрету,
Навылет грудь великого вождя.
И вот я здесь под властью конвоиров,
Как тот рабочий, чья душа чиста. Которого пред всем заводом Киров За трудолюбье целовал в уста.
Скажи, чекист, не потерявший совесть, Зачем забрел в печальный этот лес? Оставь пилу и прыгни в скорый поезд. Сейчас ты людям нужен позарез.
Антонову-Овсеенко и с громом,
И с музыкою рано умирать.
Он зарубежным будущим ревкомам Еще обязан опыт передать.
Лес пожелтел, и небо в звуках трубных,
И в первый класс направился школяр, Зачем вы здесь, зачем, товарищ Бубнов, Вас ждут дела, народный комиссар!
Вдали от лагерей,
у молодежи
Широк и дерзок комсомольский шаг,
Но вас, товарищ Косарев, ей все же Так не хватает, пламенный вожак!
Придется многим отдохнуть сначала,
Чтоб вновь нести забот державный груз, Пускай взойдет Крыленко, как бывало,
С Бетелом Калмыковым на Эльбрус.
И, облака вдыхая полной грудью,
Глоток целебный цедят за глотком.
Чтоб одному вернуться к правосуден), Другому — в обезглавленный обком.
Борис Корнилов, друг ты мой опальный, Читай стихи и не забудь одно.
Что на странице книжной и журнальной Их ждут твои поклонники давно.

Бойцам запаса посланы повестки,
Пехота немцев лезет напролом, Поторопитесь, маршал Тухачевский, Предстать войскам в обличье боевом.
Пусть гений ваш опять блеснет в приказе И удивит ошеломленный мир.
Федько пусть шлет к вам офицеров связи, И о делах радирует Якир.
Но их, приговоренных к высшей мере.
Не воскресить и богу,
а пока
В боях невозместимые потери Несут осиротелые войска.
И повеленьем грозного владыки.
Как под метелку до одной души,
Чеченцы выселяются, калмыки,
Балкарцы, карачаи, ингуши.
Бросают на тюремные полати Мужей ученых,
к торжеству ослов,
Вавилов умирает в каземате.
И Туполев сидит, и Королев.
Везут, везут,
хоть произвол неистов,
А страх людские затыкает рты,
Советский строй мой, невиновен ты,
И в нас не уничтожить коммунистов, Призвания высокого черты.
За проволокой лагерная зона, Прожекторов насторожился свет.
Пускай товарищ Постышев законно Здесь соберет Центральный Комитет.
И наши руки,
обернувшись бором,
Взлетят до неба огражденных мест.
Все по уставу. Полномочный кворум,
И впереди еще Двадцатый съезд!
1960—1963 гг.