ПРИУСАДЕБНЫЙ УЧАСТОК ТАЙНОГО СОВЕТНИКА

КОГДА ЕХАЛИ В ВЕЙМАР, Я, ЕСТЕСТВЕННО, НЕ ЗНАЛ, О ЧЕМ БУДУ ПИСАТЬ, О ЧЕМ НЕ ВУДУ — ВОТ ТУТ СОМНЕНИЙ НЕ БЫЛО:
О ДОМЕ-МУЗЕЕ ГЕТЕ. ПОЧЕМУ? ДА ПОТОМУ, ЧТО КРУПНЫЙ, ЗНАМЕНИТЫЙ, ХОРОШО ОРГАНИЗОВАННЫЙ МУЗЕЙ САМ ПО СЕВЕ ЕСТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА И ЛИТЕРАТУРЫ. ПОЖАЛУЙ, ДАЖЕ БОЛЬШЕ ЛИТЕРАТУРЫ, ИБО СОЗДАТЕЛИ ЕГО,
КАК АНГОРЫ РОМАНА ИЛИ ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫВАЮТ О ГЕРОЕ ТО, ЧТО ХОТЯТ РАССКАЗАТЬ, СКЛАДЫВАЮТ ОБРАЗ ЛИЧНОСТИ, СРЕДЫ И ЭПОХИ. ОТСЕКАЯ ЛИШНЕЕ, НЕ УКЛАДЫВАЮЩЕЕСЯ В ЗАМЫСЕЛ. МУЗЕЙНЫЕ ЭКСПОНАТЫ СТАНОВЯТСЯ ДЕТАЛЯМИ ПОВЕСТВОВАНИЯ. А МЕЖДУ БЫЛОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ И ТВОИМ ГЛАЗОМ СЛОВНО БЫ РАСПОЛАГАЕТСЯ СЛОЙ ЛАКА:
ВИДНО ВСЕ. НО НИ ВКУСА. НИ ЗАПАХА...

Леонид ЖУХОВИЦКИЙ
Именно сквозь такой как я и смотрел на среду обитания величайшего поэта Германии. Вот передняя. Вот желтый зал. Внутренний двор. Малая кухня. Комната лакея.
Коллекция бюстов. Коллекция камней. Парадный мундир — Гете был не только поэтом, но и тайным советником, более того, министром, тут уж без мундира никак. За этой конторкой классик писал. В этом кресле умер. В этой карете выезжал...
Как раз с кареты и началось. Карета удобная, с хорошими рессорами, с крупными прочными колесами, с окном впереди — небольшие квадратные стекла в решетчатой раме. И одно стекло — с трещиной.
Я спросил:
— А трещина, ома подлинная? Переводчик перевел. Гид не понял — Трещина,— пояснил я,— вот эта Она была при Гете? Или появилась потом?
На меня посмотрели с недоумением. Знаменитый дом, знаменитый музей, в одной библиотеке гения шесть с половиной тысяч названий, в одних коллекциях пятьдесят тысяч единиц хранения, а мне нужна трещина в стекле?
— А зачем это надо? — неодобрительно поинтересовался переводчик. — Мне интересно.
Переводчик перевел, покраснев: ему было за меня стыдно.
Гид пожал плечами — видимо, на его памяти я был первым посетителем, у которого столь ничтожная деталь вызвала столь настырный интерес. Но вежливо посоветовал прийти завтра с утра — будут научные сотрудники, возможно, кто-то из них окажется в курсе
Ну что ж, завтра так завтра Я сказал, что приду. Переводчик помрачнел и надулся — видимо, в ярких красках представил себе завтрашний симпозиум об изъяне в стекле. Раза два глянул на меня подозрительно: может, валяю дурака?
Но я не валял дурака, меня действительно притянуло стеклышко с трещиной: ведь это была трещина в леке.
Я подумал: ну, выскочил камешек из-под колеса обогнавшей кареты, вполне могло случиться. Гете был уже стар, вряд ли ездил быстро, наверняка молодые щеголи его обгоняли. Тут все ясно. Но почему трещина осталась? Почему сразу не сменили стекло? Или тогдашний каретный сервис был не лучше нынешнего автомобильного? И достать запасное стекло было проблемой даже для тайного советника? А может, Олимпиец, понимавший все живое и не
живое, такие частности бытия просто не замечал? Или замечал, но демонстративно не придавал им значения? Как говорится, мог себе позволить? И люди умилялись этой трещинке в стекле, как позже мужицкой рубахе нашего Толстого?
Я еще не знал ответа на свои вопросы, но нечто существенное со мной уже произошло: поэт перестал быть основным экспонатом прославленного музея, перед глазами возник очень занятый, очень знаменитый и очень пожилой человек.
На следующий день в доме на Фрауэнплаце был выходной. Тем не менее доктор Йоханн Клаус, заместитель директора национального музея Гете, любезно принял меня в своем рабочем кабинете, и я получил исчерпывающий ответ на волновавшую меня проблему. Доктор Клаус звонил по телефону, доставал и развязывал специальные папки, и в результате этой деятельности неопровержимо выяснилось, что в трещину я уткнулся зря. За полтора века простоя карета классика катастрофически обветшала, не так давно ее подвергали реставрации, и в новом варианте исторического экипажа стеклышки были одно к одному. Что, кстати, подтверждалось сделанной тогда же и предъявленной мне фотографией. Таким образом, к заинтересовавшей меня трещине приложили руку не отдаленные предки, а наши славные современники.
После столь явного афронта мне бы уняться. Но что делать — меня терзал еще один вопрос: какова площадь садика при доме?
Вновь недоуменно шевелились плечи и краснел переводчик. Доктор Клаус улыбнулся и сказал, что, кажется, триста квадратных метров. Я, видевший садик лишь мельком из окна, тем не менее возразил, что этого быть не может, садик больше, примерно полторы тысячи метров. Доктор Клаус, молодой, доброжелательный, подтянутый, вновь взялся за телефон. Неведомый эксперт на том конце провода выдал уточненную цифру — четыреста. Но и четыре сотки меня не устроили, я камеи но стоял на своих пятнадцати.
— Они же здесь работают, им лучше знать,— шепотом урезонивал переводчик.
Тем не менее мы решили вопрос по-научному: спустились в сад и перемерили его шагами. Получилось при допустимых малых погрешностях как раз пятнадцать соток, к большому удивлению моих оппонентов.
Должен признаться, что, вступая в геодезический спор, я рисковал не многим: для приблизительной оценки зеленого пространства при доме беглого взгляда в окно было вполне достаточно. Ибо для меня единицей площади служили не квадратные метры и даже не сотки: спорный кусок земли на глазок включал в себя
либо два с половиной наших отечественных садовых участка, либо две трети приусадебного. Если честно, меня как раз и интересовало, какого размера приусадебные участки нарезали министрам в Германии в конце восемнадцатого века. Строго говоря, пятнадцать соток — размер оптимальный: для двух-трех аллеек, газона и цветника в самый раз. Для продолжительных прогулок вполне подходил размещавшийся неподалеку просторный холмистый парк. А использовать землю при доме под огород великому поэту не приходилось даже в военные годы: тогдашние войны не перемалывали в крошку быт целых народов.
С доктором Клаусом мы говорили довольно долго. Я не спрашивал, как отразилась жизнь Веймара на творчестве гения, меня интересовало иное: как отразилось творчество гения на жизни Веймара. Домовладение (то есть владение домом) Гете оказало, на мой взгляд, уникальное влияние на судьбу города. Двухэтажное представительное здание на Фрауэнплане лишний раз напоминает, как огромна роль личности в истории.
Талант Гете непомерно велик, нона книжной полке поэт не одинок. Гомер, Данте, Сервантес, Шекспир, Бальзак, Пушкин, Толстой — в этом ряду великанов немецкий классик равный среди равных. Но вот жизненный путь Гете сопоставить не е чем — в истории литературы не было столь всесторонне благополучной судьбы.
Непомерный, как уже сказано, талант. Крепкое здоровье. Долголетие. Прекрасное образование. Прижизненная слава, пожалуй, не уступавшая посмертной. Любовь женщин. Признание коллег. Надежный достаток, которому ничто не угрожало. Прекрасные отношения с власть имущими: правитель страны был не просто его другом, но — младшим другом. Кому еще выпадало такое?
Даже в смерти, согласно стойкой веймарской легенде, Гете редкостно повезло. В 1831 году он закончил Фауста. Дело жизни было завершено, творческая вершина взята, дальше можно было только с горы. Но мучений, связанных с потерей высоты, поэт не испытал — через год он умер. И как? Простуженный, сидел в кресле, попросил воды с вином и закрыл глаза. Утверждают, что последние его слова были — «Больше света!». И это желание осуществилось— шторы раздвинули. Никаких следов борьбы со смертью:              Гете ушел из жизни естественно и спокойно, словно вышел в соседнюю комнату. Правда, биографы утверждают, что короткая болезнь была тяжелой, однако легенда держится за свое...
Творческие люди не часто бывают удачливыми — возможно, потому, что сами напрашиваются на беду. Вот великие имена, первыми приходящие не ум. Гомер был слеп, Овидий умер в ссылке, Сервантес хорошо знал вкус тюремной похлебки, Шекспир писал пьесы, когда писание пьес считалось занятием достаточно низменным, Байрон умер от лихорадки молодым, Шелли утонул молодым, Пушкина убили, Лермонтова убили, Лорку убили, Бальзак не вылезал из долгов, Достоевский не вылезал из долгов, Мопассана терзало безумие, Герцен умер в эмиграции, Чехова сожгла чахотка. Горького сожгла чахотка, Маяковский, Есенин, Цветаева покончили с собой.. Толстой? Да, у него было многое — и непомерный талант, и здоровье, и долголетие, и достаток, и громадная прижизненная слава. Но вот с власть имущими не ладил никогда. И смерть зимой в Астапове не была ни легкой, ни быстрой.
Похоже, что всю удачу, недоданную пишущим людям всех времен и народов, фортуна щедро выписала одному Гете, как бухгалтерия, торопящаяся к концу года израсходовать командировочный фонд.
Поэту повезло и с домом.
В 1774 году Гете, уже опубликовавший «Вертера», познакомился с веймарским герцогом Карлом-Августом. Литератору было двадцать пять лет, венценосцу восемнадцать. Карл-Август находился в том романтическом возрасте, когда даже неограниченные монархи хотят родине добра. Он пригласил уже вошедшего в славу поэта разделить с ним заботу о маленьком симпатичном государстве.
Гете переехал в Веймар.
Поэт не был беден, но не был и богат. Жить на гонорары, особенно молодому литератору, в те годы было так же трудно, как и сейчас. Приходилось подрабатывать. Впрочем, Гете хорошо трудоустроили — Карл-Август назначил гостя первым министром. Однако эта должность не была синекурой: поэт всамделишно отвечал сразу за несколько отраслей. А конкретно — за финансы, за горные работы, за благоустройство улиц, за всю культуру, включая театр, а время от времени и за внутренние дела. Любопытно, что крупнейший лирик Германии работал не только старательно, но и достаточно успешно. Мне сказали, что именно с Гете началась в мире разрядка: пользуясь финансовым рычагом, он добился сокращения вооруженных сил герцогства вдвое, с шестисот до трехсот человек.
Важному государственному лицу приходилось и представительствовать. Собственно, ради этой потребы Гете и пришлось в 1782 году снять квартиру в центре города, как раз в том доме, где теперь целый штат историков и литературоведов изучает его творчество и жизнь. Это была именно квартира — не дом, а полдома. В принципе первый министр мог бы обосноваться и пороскошней, но все свои деньги, и малые, и большие, 
Гете зарабатывал честно, и тратиться на показуху было не в его обычае.
Тем не менее десять лет спустя поэт, уже работавший над «Фаустом», получил дом в полное свое распоряжение: герцогское казначейство откупило его у владельца и предоставило Гете в качестве служебной квартиры. А еще через два года сам Карл-Август преподнес красивый и престижный дом на Фрауэнплане в подарок советнику и другу.
Видимо, столь дорогой презент вызвал среди веймарской общественности разнообразные нежелательные толки, и семь лет спустя по настоянию классика Карл-Август вынужден был написать объяснительную записку для современников и потомков. Документ этот назывался указом и был призван «раз и навсегда разъяснить обстоятельства дела». Во имя истины и просто для удовольствия привожу из него обширную цитату:
«Вышеупомянутому тайному советнику фон Гете в свое время была предоставлена мною свободная квартира в егерском доме, в коей квартире у советника была большая нужда, поскольку я сам нередко его навещаю. Когда же я со временем решил сдать эту квартиру семейству Горэ, тайный советник фон Гете охотно пошел мне в этом навстречу, отчего я, со своей стороны, чувствовал себя обязанным подыскать ему другую приличествующую квартиру. Когда было объявлено о продаже дома Хельмерсхаузена, того, что у внутренних ворот на Фрауэнплане, я — за отсутствием других возможностей — дал казначейству распоряжение сей дом купить и предоставил его тайному советнику фон Гете на свободное проживание. Позже названный советник по моему желанию и из одной только истинной личной ко мне привязанности согласился сопровождать меня в военном походе во Францию, где переносил тяготы и лишения кампании с риском для жизни и ущербом для здоровья, что не входит в его служебные обязанности, доказав тем самым большое ко мне расположение. Испытывая за это особую признательность к советнику, а также принимая во внимание его прочие многолетние передо мной заслуги, я решил отблагодарить его за старания и по собственному свободному побуждению пожаловал ему упомянутый хельмерсхаузенский дом в вечную собственность, о чем 17 июня 1794 года была составлена дарственная грамота и вручена господину советнику. Поскольку же дом нуждался в перестройке и иных хозяйственных усовершенствованиях, я назначил на них сумму в 1500 рейхсталеров, выплату которых в соответствии с процентным обложением я гарантировал и взял на себя из расчета в четыре процента».
Этот документ необычайно нравится мне своей ясностью и прямотой. Распорядитель благ точно указывает основное и решающее достоинство награждаемого писателя:         большое
расположение к распорядителю благ. К прочим заслугам относилась, видимо, государственная деятельность, а также, возможно, лирика, проза и драматургия.
Было бы несправедливо осуждать веймарского правителя за столь рискованные формулировки: герцог говорил языком, понятным его кругу и его эпохе. Бог с ним, с обоснованием поступка, важен сам поступок: Карл-Август подарил поэту красивый, добротный и даже для герцога не дешевый дом...
Теперь, когда основная из бытовых проблем, жилищная, была прочно, на всю жизнь решена, стоило подумать, на что- расходовать уже немалые, возрастающие вместе со славой доходы. Гете, и до того увлекавшийся коллекционированием, сделал из дома — еще при жизни — что-то вроде музея. Но тогда музей имел совершенно иной профиль.
Гете собирал камни и растения, книги н рукописи, монеты и медали, картины и скульптуры, керамику и фарфор. Сегодня все эти редкие и не слишком редкие вещи вызывают у людей огромный интерес, как коллекция гения. При жизни Гете они вызывали огромный интерес просто как коллекция. Ведь это был не музей, а своеобразный университет наук и искусств. Мне лично в этом богатейшем собрании больше всего согрели душу не драгоценные подлинники, а копии. Да, копии, гипсовые слепки со знаменитых скульптур. Есть вещи, в своем роде просто ошеломляющие,— скажем, гипсовый слепок с римской копии греческой скульптуры. Седьмая вода на киселе! Зачем она понадобилась господину тайному советнику?
А вот понадобилась. И как же прекрасно, что понадобилась! Рыночной ценности эта копия в третьем поколении практически не имела. Зато художественную имела почти такую же, как и подлинник. Еще выше ее ценность для понимания великого поэта.
Правители, как и поэты, тщеславны — им хочется остаться в веках. Ну что ж, извинительная слабость людей, чья жизнь всегда на публике. Так вот Карл-Август, третьестепенный германский герцог, воздвиг себе пирамиду выше Хеопсовой и, что собственно ценно, выстроил ее не на костях. Обогнав эпоху, он первым понял, что самое обещающее — вкладывать деньги не в торговые ряды и не в кожевенные фабрики, а в Гете. И как же блестяще оправдался его расчет!
Думается, подобный принцип не устарел и ныне. Правда, есть техническая сложность: каким конкретно способом из толпы честолюбивых и одаренных молодых людей выделить того, который через пятнадцать лет приступит к «Фаусту»...
Веймар — город Гете. Здесь не только все напоминает о нем — здесь все живет им. И мне даже неловко перед доктором Клаусом за последний обращенный к нему вопрос, автоматически вырвавшийся, стереотипный и как бы заранее рассчитанный на столь же стереотипный ответ:
—           Кто ваш любимый немецкий поэт?
Заместитель директора национального музея Гете думает секунд пять, после чего произносит:
—           Клейст.
Это уже интересно. По инерции спрашиваю:
—           А еще кто?
Опять короткое размышление:
—           Гельдерлин.
Тут уж приходится впрямую:
—           А Гете?
Доктор Клаус упрямо мотает головой:
—           Нет. Поэт не должен идти на компромисс. Он должен жить, как Клейст, как Гельдерлин, как Шиллер...
А ведь в чем-то очень существенном он прав. Прав он! Из тысяч и тысяч пишущих судьба Гете выпадает одному. Да что там — пожалуй, за всю историю одному и выпала. Так что парню, молодыми зубами покусывающему авторучку, про веймарского старца лучше забыть. Лучше держать в голове иное: безвестность вначале, голод, тупые насмешки, оскорбительную жалость, малые гонорары, большие долги, безвестность в конце и кладбище для бедных в финале...
Прощаемся. С удовольствием пожимаю крепкую руку доктора Клауса. Громадному и сложному наследию гения нужны честные, свободно мыслящие исследователи, а не ученые-рабы.
Не так ли?

Олег ШМЕЛЕВ