РЕШЕНИЕ СЪЕЗДА

РЕШЕНИЕ СЪЕЗДА
Ленинское «Письмо к съезду» было зачитано и обсуждено а каждой делегации. Все они высказались за то, чтобы оставить Сталина на посту Генерального секретаря ЦК.
Из чего мы, делегаты съезда, при этом исходили?
■ ■ У всех на глазах только что прошла острая борьба большинства ЦК с Троцким и его сторонниками. Сталин сыграл а ней большую роль, умело и аргументированно отстаивая ленинское понимание того, как нам идти дальше.
Не могли мы, делегаты съезда, не учитывать и того, что кандидатура Сталина как Генерального секретаря ЦК не встретила на Пленуме возражения ни от одного члена Политбюро, хотя среди них были Троцкий, Каменев и Зиновьев, претендовавшие после смерти Ленина на «первые роли» а руководстве партии, были и такие авторитетные люди, как Бухарин, Рыков.
Оглядываясь в прошлое, думаю, что вопреки предупреждению Ленина одни из них не видели в Сталине серьезного соперника, другие — претендента на роль вождя бонапартистского типа. Поэтому и предпочли скорее сохранить его, чем выдвинуть кого-либо из более авторитетных, чем Сталин, руководителей партии, имевших престиж в качестве теоретиков и идеологов. Опасались, что такой лидер сможет более, чем Сталин, навязывать свою волю и нанести ущерб коллективному руководству. Сегодня это выглядит не просто странно, а даже невероятно, но именно так, по моему мнению, обстояло дело.
Мы обратили внимание и на то, что в «Ленинском завещании» были высказаны критические замечания а адрес многих руководителей партии — наряду с высокой оценкой их — и что он не предложил конкретной кандидатуры взамен Сталина. Если бы он это сделал. Политбюро, а тем более ЦК и делегаты съезда не пошли бы вразрез с предложением Ленина. Кроме того, мы, конечно, надеялись, что и сам Сталин учтет резкую критику со стороны Ленина, тем более что он дал а этом соответствующее заверение. Должен признаться, что об этих качествах Сталина многие из нас просто не знали. Напротив, 
встречаясь с рядовыми членами ЦК и с другими видными партийными работниками, он вел себя подчеркнуто по-товарищески, внимательно выслушивал, не проявлял «вождизма», капризности и чванства. На самом XIII съезде, как обычно жарком и полемичном, он выступал только два раза, остальное время молча сидел в президиуме и ни разу даже не взял в руки звонок председателя. Думается, не я одни обратил на это внимание и положительно оценил такое поведение Сталина. Лишь годы спустя можно было прийти к выводу, что такое подчеркнуто скромное поведение было продиктовано еще н состоявшимся только что обсуждением в ЦК «Ленинского завещания» с предложением о замене его другим лицом. Более того, стало ясно, что такое поведение было рассчитано на завоевание доверия членов ЦК и актива партии а задуманной им борьбе против членов Политбюро, вылившейся позже в массовые репрессии против самой партии.
Конечно, я находился под огромным впечатлением ленинского «Письма к съезду» и мне — да и только ли мне?— было мучительно тяжело не согласиться с предложением Ленина. Оправданием мог служить лишь тот факт, что после того, как письмо было продиктовано Лениным, Сталин сумел сыграть большую роль а объединении вокруг основного ядра ЦК ленинских кадров, что помогло партии выйти из борьбы с Троцким единой и сплоченной. Ведь Троцкий казался главной опасностью.
Говоря о себе, могу сказать, что знал «двух Сталиных». Одного, которого очень ценил и уважал как старшего товарища,— первые примерно 10 лет и совсем другого — в последующий период. В 20-е годы я бы никогда не поверил, что он способен на преступления, да еще какие) Конечно, мы на местах догадывались, что в Политбюро идет борьба, но считали, что ЦК всегда сможет держать под своим контролем общую ситуацию и обеспечить сохранение ленинской внутрипартийной демократии. В этом мы, рядовые члены ЦК, и видели свою задачу.
Постепенно становилось ясно, что полное сохранение баланса, какой поддерживался при Ленине, давалось все труднее и труднее. Но мы никогда не думали об «отсечении» кого-либо от руководства партией. Борьба мнений рассматривалась как нормальное явление. Подлинные цели Сталин в этой борьбе тщательно скрывал. Даже начавшееся «отсечение» от руководства представлялось им как неминуемое размежевание и невозможность без Ленина сохранять статус-кво в Политбюро. Иногда — в последний раз то было в 1926 году —он ставил ультиматум: или вопрос будет решен в его пользу, или он уходит... Такие ультиматумы выдвигались чаще в косвенной форме, но обязательно в момент, когда большинству членов ЦК казалось, что его уход приведет к расколу в результате опасного усиления Троцкого или Зиновьева, склонных к «диктаторским» замашкам. Диктаторские же потенции и действия самого Сталина в полной мере я смог представить лишь тогда, когда с ними стало уже невозможно бороться. Орджоникидзе и Киров, с которыми я был очень близок и знал их нестроения, оказались, думаю, в такой же роли обманутых «первым» обликом Сталина. Даже зимой 1934 года на XVII съезде партии, получив наибольшее число голосов делегатов съезда при выборах ЦК и предложение от группы делегатов съезда стать Генеральным секретарем, Киров отказался, проявил тем самым лояльность, принципиальность, свойственную этому честнейшему человеку. Он рассказал обо всем Сталину, но встретил с его стороны лишь враждебность и мстительность ко всему съезду и, конечно, к самому Кирову.
Об этом я узнал лишь двадцать с лишним лет спустя. После смерти Сталина из ссылки вернулись старые большевики А. В. Снегов и О. Г. Шатуновская. Первого я знал с 1920-х годов, а Олю я встретил еще в 1918 году, когда она была секретарем Степана Шаумяна в Баку. Хрущев тоже давно знал их. Они многое рассказали нам с Хрущевым, что мы представляли недостаточно ясно или о чем вообще не имели представления. Затем Шатуновская стала работать в КПК. Занимаясь делом об убийстве Кирова, КПК уже документально установила, что против него на XVII съезде было подано всего 3 голоса, а против Сталина—почти а сто раз больше. Председатель счетной комиссии Затонский и отвечавший за ее работу от президиума съезда Каганович конфиденциально сообщили об этом Сталину. Тот потребовал, чтобы и против него осталось 3 голоса. Подсчет происходил по 13 отдельным комиссиям. Членом одной из них был мой друг со времен духовной семинарии Н. Андреасян. Ом рассказал, что только в его комиссии было вскрыто 27 голосов против Сталина. А членом большой счетной комиссии был Верховых, чудом уцелевший после 18-летнего заключения. Таким образом, становилось ясным, что, во-первых, Киров в глазах Сталина оказался соперником, а во-вторых, в партии, в том числе в ее руководящем эшелоне, даже после поражения всех оппозиционных групп, нарастало недовольство Сталиным. Все это на многое открыло нам глаза...
Сталин к Кирову относился вначале неплохо. Но потом произошли события, которые нельзя толковать иначе, как попытки «приручить» Кирова. Во внутрипартийной политике Сталин предпочитал опираться на Молотова, Кагановича, затем Жданова, а еще позже — Берию и Маленкова. Неплохой, но крайне безвольный человек, Жданов порой мог стать инструментом для самых неприглядных дел в руках интриганов и прежде всего самого Сталина.
Рассказывая о Кирове, не могу не вспомнить фельетон в «Правде», подписанный фамилией Зорич, об одном ответственном работнике, переехавшем из Баку в Ленинград в просторную квартиру, где обзавелся двумя собаками. Чистая демагогия! Но неприятно было, ведь все поняли, о ком речь. Между тем Мехлис никогда не поместил бы такой фельетон без прямого указания Сталине А однажды на Политбюро организовал обсуждение «неудачных» фраз а статье Кирова, опубликованной в 1913 году!
Возвращаясь к XIII съезду, хочу сказать, что, к несчастью, лишь в последующий период деятельности Сталина, уже в конце 20-х годов и особенно начиная с 1930-х годов, стали очевидны те негативные черты, на которые указывал Ленин в своем «Завещании» — да и не только те!— в масштабах, которые невозможно было тогда предвидеть. Такова была наша страшная, трагическая расплата за невыполнение завета Ильича.