ТЯГОТЫ НЕУРОЖАЙНОГО ГОДА

Веной 1924 года у меня началась новая вспышка туберкулезного процесса в легких, более сильная, чем предыдущей весной. Я исхудал и физически ослаб. Видимо, и внешне выглядел тогда очень болезненно, потому что, когда позднее, в начале июля, мне довелось быть по делам в Москве, Сталин и другие товарищи из ЦК обратили на это внимание.
Врачебная комиссия признала мое физическое состояние тяжелым и потребовала длительного лечения не менее чем на три-четыре месяца. Однако воспользоваться этим отпуском сразу я не смог: к тому времени стало окончательно ясно, что во многих районах нашего края ожидается большой неурожай. В ряде районов Ставропольского, Терского, Сельского, Морозовского и Сунженского округов, а также Кабардино-Балкарской и Ингушской автономных областей в том году почти не было дождей. Хлеб* от засухи выгорали, во многих селах не хватало даже питьевой воды.
Спасая скот, крестьяне начали перегонять его на Кубань, где положение с водой и кормами было благополучнее. Многие по той же причине забивали скот на месте для продажи на рынке. В результате поголовье скота в этих районах стало резко сокращаться.
Надо было принимать срочные меры, чтобы преодолеть тяжелые последствия засухи. По согласованию с бюро крайкома мой отпуск отложили на месяц — до принятия самых неотложных мер по борьбе с постигшим наш край бедствием.
Районы, пострадавшие от засухи и неурожая, требовали немедленной помощи. Мы понимали, что после уборки урожая сможем помочь этим районам за счет тех округов, где урожай ожидался хороший (Кубанский, Донской и некоторые другие), но пострадавшие районы нуждались в немедленной поддержке. Поэтому мы решили мобилизовать некоторые запасы хлеба и срочно направить их в пострадавшие районы, чтобы прежде всего добиться там снижения цен на хлеб, сразу же взвинченных в связи с засухой местными спекулянтами и кулаками.
Цели этой до известной степени мы достигли. Однако чтобы обеспечить урожай будущего года, не допустить сокращения в крае посевов, нужно было снабдить крестьянские хозяйства семенами.
По решению крайкома я срочно выехал в Москву, чтобы доложить в ЦК и Совнарком о создавшемся у нас положении и просить их оказать краю помощь семенами и деньгами из централизованных фондов.
От засухи пострадали в тот год Царицынская и Астраханская губернии и частично Саратовская и Пензенская. Поэтому Совнарком СССР образовал Правительственную комиссию, в которую вошли несколько наркомов под руководством Председателя СНК Рыкова для оказания помощи всем этим губерниям.
После длительных прений, происходивших в комиссии, поддержка нами была получена. Централизованные запасы семян в стране были тогда невелики, но все же комиссия сочла возможным из имеющихся а ее распоряжении резервных 9 миллионов пудов для сева озимых выделить для нашего края 2,5 миллиона пудов и предоставить нам около 2 миллионов рублей кредитования крестьян (в золотом исчислении) через Сельхозбанк.
Кроме того, правительство СССР освободило от продналога те районы, где посевы полностью погибли, и снизило налог (с оставлением его для местных нужд) в районах, где хлеба сильно пострадали от засухи. Это была большая помощь.
На бюро крайкома утвердили план распределения семян и денег. Местным организациям была дана строгая директива распределять семена только среди крестьян пострадавших от засухи районов. Им выделяли семенную ссуду (на самых льготных условиях) и в денежной форме кредит под скот. В этом случае крестьяне должны были дать обязательство сохранить скот. Недород ударил прежде всего по маломощным крестьянским хозяйствам. Поэтому им оказывали помощь в первую очередь.
Необходимо было обеспечить строжайший контроль за тем, кому выделяются семена и деньги, за тем, чтобы семена использовались именно для посева, а скот был сохранен.
Поэтому бюро крайкома приняло решение о выезде его членов в районы, пострадавшие от засухи, для проведения встреч и бесед с населением. Выезд на места был необходим еще и потому, что в ряде неурожайных районов активизировались кулацкие агитаторы, сеявшие среди крестьян неверие в то, что Советская власть окажет крестьянину помощь. Надо было пресечь эту агитацию.
Мне было поручено побывать в Ставропольском, Сельском и Терском округах. Срок короткий — не более 10 дней.
В Ростове имелся небольшой самолет, принадлежавший немецкой фирме, с которой у нас была концессия по воздушным перевозкам. Мы с летчиком составили план поездки, и я впервые отправился в необычную по тем временам «воздушную» командировку.
Вначале предполагалось, что будем созывать население на митинги. Но получилось иначе. Созывать никого не потребовалось: завидев приближающийся самолет, все жители сбегались к месту его приземления. Митинг можно было начинать.
Прямо с самолета, ставшего импровизированной трибуной, я говорил о положении дел в крае, о засухе, о том, что правительство оказало нам помощь, о том, как распределяются семена и деньги, призывал крестьян не поддаваться панике, а хорошо подготовиться и вовремя провести озимый сев, не бросать свои хозяйства, не сокращать посевные площади, сохранить скот.
Вопросов, конечно, задавалось много. Но чувствовалось, что общее настроение у крестьян заметно поднялось, они успокоились, приободрились, убедились, что Советская власть не оставит их в трудную минуту.
Вспоминается эпизод, происшедший в селе Курсавка Ставропольского округа. В нем проживало больше десяти тысяч человек — фактически уже маленький городок. Вследствие засухи большинство колодцев в нем высохло. Люди собирали дождевую воду в оцинкованные баки, но запасы ее асе равно иссякали. Надо было срочно принимать какие-то кардинальные меры. После обсуждения с местными работниками было решено приступить к строительству водопровода. Дело в том, что в 20—25 километрах от Курсавки находился отличный естественный источник питьевой воды. Решено было протянуть водопровод. Большинство жителей села, узнав, что на это уйдет не более чем несколько месяцев, были обрадованы. Но кое-кто сомневался. Помню, на митинге из толпы медленно вышел седой, представительный старик. Сказав, что не верит в эту затею, он поднял руку, показав на ее ладонь пальцем другой руки, и заявил:
—           Скорее у меня на ладони вырастет волос, чем у нас в селе будет построен водопровод.
Я ответил:
—           Мы дадим вам трубы, выделим средства, ваше дело — обеспечить стройку рабочей силой.
Строительство водопровода оказалось делом вполне реальным. Примерно через полгода районные власти пригласили на открытие водопровода. Решил поехать. Заодно хотелось повидать того запомнившегося мне старика. Он, конечно, пришел на торжественное собрание — было это 9 января 1925 года. Открыли кран, и полилась тугая струя воды. Кругом зааплодировали.
Старик молчал. Но, судя по всему, был очень смущен. Я сказал ему:
—           Вот что такое Советская власть! Волос у вас на ладони за это время, конечно, не вырос, а вот вода уже пошла!
...В августе в Кисловодске отдыхал Бухарин. Он просил меня заехать к нему. Я с тем большим удовольствием выполнил его просьбу, что там же находилась моя жена Ашхен с двумя сыновьями, Степой и Володей, младшему из них было всего лишь полтора месяца. Она жила в том же доме, что и Бухарин. В этом доме часто отдыхали многие видные деятели нашей партии. Но я, хотя это был край, где уже работал почти четыре года, отдыхал там очень немного, скорее, заезжал, чтобы встретиться и поговорить с отдыхавшими друзьями. Позже, в 1930-х годах, на базе этого дома возник санаторий «Красные Камни», новое здание которого, выстроенное из розового армянского туфа по проекту архитектора Мержанова, расположено выше нашего тогдашнего правительственного дома отдыха. Несмотря на столь громкое название, все там было очень скромно.
Самого Бухарина я был рад повидать, ибо мы были в добрых товарищеских отношениях, взаимно симпатизировали друг другу. Он меня звал Микояшка. Я все же сначала не называл его «Бухарчиком», как ласково называли (в том числе и сам Сталин) некоторые, ибо он был старше меня. Однако вскоре отношения стали настолько близкими — благодаря его простоте, непосредственности, легкому характеру, что и я стал называть его так же.
Он подробно расспрашивал меня о крае, о том, что у нас тогда делалось, о мерах помощи. А мои полеты по районам засухи очень его заинтересовали. Ему захотелось самому побывать а полете. Я тут же организовал такой полет. Правда, перед этим Бухарин, разговаривая по прямому проводу с Москвой, рассказал о нашем плане. Сталин категорически возражал. Подумав вместе со мной, как быть, Бухарин решил все же полететь, а я поддержал его. Не забудьте, что мы были тогда молоды! Авиаполет был тогда уж очень заманчивой штукой. Я рад был полететь вместе с Бухариным, но тем самым мы нарушили решение Политбюро! Ведь Сталин не просто не одобрил такой полет, но и перенес вопрос в Политбюро. А оно вынесло решение, запрещающее членам ЦК летать на самолетах, тем самым постановлением Политбюро попутно с Бухариным и мне запрещалось летать. Я был тогда очень огорчен, так как пользование самолетом для служебных надобностей очень экономило время, которого всегда было в обрез.
Забегая вперед, скажу, что если это был первый случай нарушения мною решения вышестоящей партийной инстанции, то второй и последний в жизни имел место в конце 1920-х годов. Тогда все члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК ВКП(б) состояли на партучебе на том или ином заводе. Я — на «Красном пролетарии». И вот Политбюро решило, что нужно встать на учет в том наркомате или ведомстве, где работаешь. Каюсь, я не сделал этого. Решение Политбюро было правильным с точки зрения Устава, но обрывало ниточку, которая связывала с повседневной жизнью рабочего коллектива. Бывая на отчетных и других партсобраниях на заводе «Красный пролетарий», я получал то, что никак не мог получить в наркомате. Ведь я наркомате я и так был в курсе жизни коллектива. Я не оправдываюсь, а лишь объясняю свое нарушение принятого решения.
Поездки членов бюро крайкома по районам оказались очень полезными, позволяли узнать о различных последствиях неурожая, в том числе и о наших собственных упущениях и недостатках. Одним из последствий неурожая стала детская беспризорность. В некоторых селах ко мне подходили женщины и со слезами просили: «Возьмите наших детей, мы не можем их прокормить».
Выделенных правительством денег на борьбу с детской беспризорностью не хватало. Приходилось изыскивать средства в местных и без того тощих бюджетах.
Во время поездки члены бюро крайкома увидели много недостатков нашей работы в деревне, еще раз убедившись, что надо более решительно поворачивать внимание всей краевой партийной организации к вопросам деревни.
Неурожай и связанные с ним лишения и жертвы убедили крестьян в преимуществах объединения в кооперативные артели и трудовые коллективы, создание которых помогло им не только преодолеть последствия стихийных бедствий, но и оградило от кулацкой кабалы. Деревенские кооперативы все явственнее становились опорными базами партии и Советской власти в борьбе с отсталостью крестьянского хозяйства.
Все эти вопросы были поставлены а письме, с которым крайком партии и крайисполком обратились к партийным организациям, местным Советам, кооперативам, ко всем рабочим и крестьянам, казакам и горцам Юго-Восточного края. В письме отмечалось, что ближайший год должен стать годом всенародной борьбы с неурожаем и засухой.
Крайком стал усиленно пропагандировать передовой опыт обработки земли и выращивания урожаев. В крупных селах имелись превосходные избы-читальни по 4—5 комнат, получавшие книги, журналы, газеты. Но крестьяне их посещали редко, а партийные организации не придавали этому должного значения. На базарах в Терском округе скапливались тысячи крестьянских подвод. Но никто не подумал о том, чтобы среди них вести культурную работу. А ведь ничего не стоило организовать на таком рынке маленький киоск: продавать газеты, проводить с крестьянами беседы. Ведь крестьяне тянулись к просвещению. Заметно возросла их политическая активность. Стоило, например, объявить в деревне или станице о собрании, как жители тут же, за каких-нибудь полчаса, шли всем селом, с огромным вниманием слушали ораторов, активно выступали сами.
...Когда вспоминаешь наши тогдашние первые шаги по социалистическому переустройству деревни и сравниваешь их с задачами сегодняшнего дня, то понимаешь, как немного мы тогда еще в состоянии были сделать. И все же мы могли, думается, по праву радоваться каждой, даже маленькой победе.