Охота на медведя

Первые легкие морозы, первые пороши поразительной белизны, добрая ходьба по мелким, мягким снегам. Хорошее время — зазимок!
Хвойные леса, чуть припорошенные, как бы припудренные в это время, полны особого очарования и кажутся помолодевшими. Кроны березняков и осинников похожи не то на огромные белые сети, не то на кружева, сплетенные самой владычицей-зимой. Моховые болота, которых так много на Валдае, и всегда-то угрюмоватые, теперь, под сплошным белым покровом, еще глубже погружены в свое суровое безмолвие.
Пусть это еще не настоящая зима, но своей красотой, своим чистейшим нарядом она уже норовит похвастать.
Приехав 1 ноября в валдайскую деревню Гряды, я попал как раз на первую прикидку зимы, которую она делала смело, но осторожно. С неделю она уже поцарствовала и до того расхозяйничалась, что даже настелила санный путь.
Снег, мелкий, но ровный, выпал дня за два до моего приезда. А накануне еще поднасыпало снежку столько, что всякий след прочтешь запросто, и ходьба осталась вольная, нисколько еще не тяжелая.
Морозы стояли небольшие — по пять- семь градусов, были дни и с нулевой температурой. Тогда казалось, что вот- вот разыграется настоящая оттепель и зима сейчас же отступит; дни потепления были хороши тем, что след становился печатным и нетрудно было отличить его от вчерашнего. Выпадали и ночные порошицы, очень скромные, ничуть не отяжеляющие ходьбу, но дающие свежий след зверя.
В общем, все мои четыре валдайских дня погода и, главное, «тропа» были как на заказ, такие, чтобы охотнику сами собой давались удачи на зверовых охотах.
Жил я в тот приезд не в любимом Заозерье-Дивинце, потому что у друга моего и тезки Сенина как раз гостила родня; вот и пожил я в Грядах (два километра от Заозслья) у Евдокимова, тоже Василия Иватевича. Жил там, а охотился, как ласковый теленок, что

Первый день мы с грядским Василием Ивановичем и старым нашим приятелем Иваном Зайцевым ходили с флажками. Лисий следок нашли быстро, но обложили не сразу — кругов пять пришлось сделать. Иван Семенович, не надеясь на свою стрельбу, вызвался работать загонщиком, а мы с Евдокимовым стояли на номерах. Повезло Евдокимову, и стрелял он удачно. А я был доволен уже тем, что поглядел на красного зверя, когда он пробирался, мелькал в чаще. Еще до сумерек мы вернулись в Гряды с этой победой.
Вечером я побывал в Заозерье, договорился с Сениным, а на следующее утро мы с его Дружком, гончим-рысятником, отправились по рысьим переходам и после большой ходьбы и тяжелого бега, неминуемых на этой охоте, взяли крупного одиночку кота; тут удача далась мне, по выражению Сенина, моим долгим ногам. К рыси, остановленной Дружком, я подоспел первым, а коль подоспел, так и стрелял — тут мешкать недопустимо.
На третий день после легкой ночной пороши грядские охотники опять увлекли меня с собой за лисицей. Лисица попалась удалая, набродила за ночь очень много, и ее след водил нас по лесам и болотам весь день. Много кругов мы за ней накрутили и только в конце дня успели «завязать» зверя во флажки. Потом дело завершилось в несколько минут: только начал покрикивать Иван Семенович, как крупный лисовин вылетел карьером на прогалинку перед моим номером. Нечего и говорить, как прекрасен был зверь, мчавшийся ко мне по белизне, и бросившийся в сторону, заметив флажки.
Пока мы смотали флажки, пока шли домой — а идти пришлось километров пять — наступил вечер, и в Гряды мы дошагали уже впотьмах. Шли веселые, особенно я: еще бы — три дня и три зверя! К тому же среди них и рысь.
—           Что ж,— сказал Зайцев,— теперь не хватает еще только медведя.
—           Ну, это мудрено. Медведи-то залегли. Тут уж нет следа, ничего не вый
дет. Разве только с неба медведь нам свалится.
В это время как раз поравнялись мы с домом Евдокимова. В избе было светло, и в незавешенное окно мы увидели, что за самоваром сидят посторонние мужики, а жена Василия Ивановича их потчует.
—           Ну вот медведь и свалился с неба,— пробасил           Василий              Иванович,—
а то зачем Крестовским охотникам здесь быть. Это — медведь!
Вошли мы, разделись, поздоровались, подсели к самовару. И сразу же пошел разговор о деле.
Рассказывал старший из троих гостей, Филипп Матвеевич Терехов, большой, дюжий мужик лет за полсотни:
—           Вот, понимаешь, аккурат как пал
первый-то снежок, я, понимаешь, пошел на наше Замошье-то ольшняку на дровишки потяпать. А лесишко там, понимаешь, худой — редочь одна: известно, кто сколько задумает, то и рубит. Вот, понимаешь, хожу-гляжу, а добра-то нету. Оглядел на концы, понимаешь, ольхову лядину подходяшшу — только б рубить. Как затрешшало в той лядине! Я в сторону... Глядь, как тут и был — след, понимаешь, да и сильно велик, когтищи-то на снеге обрисованы вершка в три. Много думать не приходится, понимаешь,— медведь. А я что? Выходит, как мерин от оводов до- махался, что и хвост оторвался. Ох, думаю, знать, главного обеспокоил — следищи во! — тут Филипп Матвеич развел руки на полметра: — Ведром не укрыть. Велика скотинка—страсть!
Евдокимов пояснил басом, подмигнув мне:
—           Да, уж коли когти по три вершка, а лапа боле аршина — правильно, медведь крупный, пудов на пятьдесят.
Рассказчик подхватил:
—           Во-во, Иванович! Тут пудов, пудов — леший такого не видывал! Ну, а я, понимаешь, думаю, подвернись он мне под руку, я ему бы топором башку снес. Да ведь не догонишь — была бабка смела, да и заблудилась округ помела. Пошел я, понимаешь, в деревню, иду — думаю: у кого, кроме меня, оружье есть? Ну и, конечно, к им: вот Кузя Лучин имеет бердану на зависть каждому пану, еще Кысин Мишка двустволку купил за иголку. Собралась бригада что надо, заспорили — оружья есть, а чего в стволину сунуть? Кузя говорит—гвоздье, а Мишке нравится из корки хлеба — самая пуля. Ладно, говорю, у меня ни хлеба, ни гвоздя, так уж суну я в стволину свинчатку.
Долго плел болтун, стараясь говорить почудней. Я подумал: не зря у него прозвище Тарахта. Понять из этой болтовни можно было только, что трое охотников из деревни Малая Крестовая пять дней гонялись за медведем, стараясь обложить. Два или три раза у них замыкался круг-оклад, а медведь каждый раз уходил.
Еще бы! Когда мы стали допрашивать болтуна всерьез, он расхвастался:
—           Мы окружали медведя в тесный круг — ему и податься некуда. Какие круги? А вот какие: по часам я замечал— за десять минут весь круг свободно обойдешь...
Мы с Евдокимовым переглянулись: нечего сказать — хороши окладчики!
Три вершка — 12 см.?
Он не упустил поиздеваться, но Тарахта ничего не учуял.
—           А знаешь, Филипп Матвеич, пожалуй, маловаты оклады. Конечно, будь медведь какой-нибудь недоросток — того обойдешь кружком с наш огород. Но тут медведь больше полсотни пудов, пожалуй, и всю тонну потянет — такому и круг надо по чину дать.
—           Да что ты, Василий Иванович, не тесно ему, медведю-то, а просто капрыз, место не по ндраву.
Дальше-больше, опять принялся Терехов болтать и проболтался, что вот какой случай был: лишь окружили-обложили — рябчик пырь на большину. А Кузя стрелять боек — пок! рябку в бок, тот, понимаешь, на землю бряк камушком.
—           Ну и охотники,— буркнул-прогудел Василий Евдокимов,— за медведем ходят, а рябец им дороже.
—           Ничего не дороже,— заспорил Тарахта,— Кузя не глуп, стрелил рябца — будет суп. А зверь, коли он медведь,— ему не улететь.
—           Так медведя-то выстрелом согнали. Ушел он, небось, тогда?
—           Хоть и ушел, дак не от выстрела, от своего капрыза.
Евдокимов рукой махнул:
—           Этак ни в жизнь не обложить зверя. Филипп затарахтел:
—           Мы, конечно, обложили бы, да у нас Вася Сенин перехватил.
—           Как так перехватил? — невольно вскрикнул я, зная прямой, благородный характер друга.— Не такой он человек, чтобы чужое в зять I
—           А он и не взял нашего зверя,— возразил болтун,— он след перехватил впереди нас, где медведь заозерскую дорогу пересек. Затоптал Вася след и пошел вкладывать сам, а мы сперва затоптанным следом, а потом Васиным, и поняли: он обошел, понимаешь, нашего медведя на Елиной Островине и пошел домой, ну и мы следом. Пришли к нему: «Вася, ты нашего медведя обложил, мы за им пять ден ходим». А он: «Если пять ден — ну и берите его себе». А мы ему: «У нас оружья неважные, да и заместо пуль — гвоздье. Ты нам помоги убить». А он подумал, подумал, да и говорит: «Я согласен, только не один. А вы идите в Гряды — там Василий Иванович московский у Василия Ивановича Евдокимова на охоту приехачи. Вы их еще позовите, вот тогда втроем нечетно на медведя пойдем». Вот мы и пришли вас двоих Васильев Ивановичей звать к третьему такому ж.
Слава богу, добрался Тарахта до сути.
—           Ну-к что,— загудел Евдокимов,— коли за таким делом пришли, ставь бутылку.
—           А ну, Кузя, добывай-ка из торбы, что есть.
И Кузя поставил на стол две поллитровки. Выпили вшестером и пьяных не получилось. Но Крестовским пришлось ночевать у Евдокимова — не идти же ночью двенадцать верст. Поутру встали затемно. Хозяюшка Марья Федоровна картошки нажарила, самовар поставила — накормила всех, напоила. Взял Евдокимов в колхозе лошадь — поехали в Заозерье.
Сенин ждал наготове: колхозный конь с санями стоял у его крыльца. Я спросил у Василия Ивановича: правда ль, что медведь с дом?
—           Это Тарахта наврал,— ругнулся
Сенин.— Ну все же не мал, пудов десяток будет, может, и с прибавочкой.
Разместились все в двоих санях- розвальнях — и в Крестовую, потому что Елина Островина на Крестовом болоте всего в трех километрах от деревни Крестовой. Нашлись там два мужичка в загон, и на других двоих санях и крестовских лошадях — в лес. Тарах- тин взял с собой свою собачонку Бельку: мол, отчаянна голова, лешего и то погонит, не побоится.
Слегка морозило, и после ночной порошицы лес, сбросивший вчера снежок с ветвей под несильным ветром, теперь опять напудрился и в полном безветрии стоял, не шевелясь, словно боялся обронить новый убор. А украшенные снегом ветви то вспыхивали искорками, лишь солнце проглянет сквозь сплошные облака, то скромно тускнели.
Мы поторапливались. Мало ли что может случиться — вдруг кто-то стронул зверя, а он гоняный, строгий, сторожкий, и пойдет, и пойдет. Придется искать его, заново вкладывать.
Мы, три Василия Ивановича, не новички на зверовой охоте, давно научились понимать, куда зверю из оклада есть ход, а куда нет. Мы были согласны с Сениным, делавшим оклад. А он считал, не нужно много загонщиков, медведь не уйдет куда-то в сторону, и стоит только Филиппу Тарахтину с двумя товарищами сдвинуть его с Елиной Островины, как обязательно он подастся на юг. Сенин считал, что линия стрелков должна быть с южной стороны острова, окруженного моховым болотом, там, где на этом обширном мху уцелела полоса сосняка, мелкого и редкого, но все же маскирующего зверя.
Приехали на край болота, привязали лошадей к березам, кинув сенца. А сами развели костер возле валежины, посидеть, пока Сенин ходит на оклад, проверяет. А он управился быстро, пришел минут через сорок и доложил: все в порядке, медведь в кругу.
На боевой линии от левого фланга до правого стали так: Мишка Кысии, Василий Сенин, Василий-москаич, Василий Евдокимов, Рябчик (то есть Кузя Лучин, стрелявший по рябчику при вкладывании медведя). Фланговым настрого запретили стрелять, разве что зверь бросится на кого из них. С двумя такими бывалыми охотниками, как Сенин и Евдокимов, не страшно идти на любого зверя. Но настроение все же было у меня серьезное, напряженное, особенно в ожидании гона,— эта тишина неприятна.
Но вот наконец крик Тарахова: «Отого! Давай, давай!» Загалдели и его товарищи: «Ого-го! Пошел, пошел! Эй-зй! Давай!».
Загонщики кричали на входном в оклад следу и, казалось, стояли на месте. Если и двигались, то еле-еле. Ближе их затявкала Белька. Видно и вправду собачка отчаянная: маленькая, а помчалась вперед по следу, зачуяла самого зверя... Но тявкает на месте, не смея подступиться... замолчала... опять залаяла там же... Не хочет медведь подниматься!
Бегут минуты, а кажется — черт знает, сколько времени стоишь на номере, ждешь, всматриваешься в темный лес на островине — вот покажется зверь, вот пойдет... Когда же кончится ожидание?.. Хоть бы стрельнули!
И только я подумал это, грохнул выстрел... Лай Бельки поднялся до визга и заметался из стороны в сторону, то обрываясь, то взрываясь снова... Пошел медведь! Пошел!.. Руки, держащие ружье, напряглись... Да и весь я напрягся в ожидании, в ожидании.
Вдруг, непонятно почему неожиданно, увидел я что-то большое, темное, скачущее во весь мах... Он! Он!..
Медведь несся огромными прыжками прямо на Евдокимова, шагах в пятидесяти от меня. Я приложился, провожая прицелом зверя, хорошо видимого все время в редком болотном соснячке. Стрелять не имел права — зверь шел на другой номер. А провожал я его стволами ружья на случай неудачного выстрела Евдокимова. Я нашел глазами Василия Ивановича; он стоял, замерев, приложился и, казалось, вот-вот выстрелит, но не выстрелил (после охоты Евдокимов рассказал, что голову скачущего медведя загораживала сосенка и ждал он: высунется зверь...). А я не понимал, ближе нажидает, что ли? А ведь и так уже метров 301... Хлестнул выстрел Кузи Рябчика вопреки запрету! Почти сливаясь с этим зряшным выстрелом, ударила евдокимовская бескуровка... Медведь как бы споткнулся, сунулся, покосив в мою сторону... Встал, пошел на трех ногах, волоча левую переднюю. Стукнул второй выстрел Евдокимова — неудачный. Зверь был теперь между мной и Евдокимовым... повернул к нему и рывками шел на охотника...
Пронеслась мысль:      «Еадокимов, конечно, перезарядил... он должен отбежать с линии, чтобы не попасть в меня... чего медлит? Медведь в 20 шагах!..» Я побежал с расчетом стрелять поближе и справа — не в Евдокимова! Медведь заметил другого человека, остановился, повернул голову ко мне, резко опять к Евдокимову.
После моих выстрелов медведь оказался лежащим на брюхе, голова тоже на мху... Перезаряжая, следил я: уши торчат — жив, уши торчат — жив... Вдруг передо мной возник Сенин. Он спокойно заходил к медведю спереди... зверь поднял голову. Пуля Сенина пришлась между глаз, и голова зверя упала, теперь уже с расставленными ушами. Подошли мы к туше с красивым черноватым мехом. Сенин спохватился: «А где же Васька грядской? Эй, Вася!». Евдокимов стоял на своем месте и что- то делал со своим ружьем. Оно в его руках ходило ходуном. На оклик он и не оглянулся. Мы подошли, а он хлопал ружьем, пытаясь закрыть его... Еле ворочая языком, Евдокимов проговорил: «Патроны стреляные под экстрактор... когда открыл быстро... перезаряжать...»
Раненый медведь в 20 шагах, он лез на охотника... А ружье не закрыть... Тут немудрено растеряться! Сенин только охнул: «Перестань, Вася! Брось ружье ломать. В деревне наладим».
Подошли загонщики. Терехов даже приплясывал — до того рад удаче! Вася Сенин зорким глазом видел все лучше, чем я. Он сразу понял, что наделал дурак Кузька: от его зряшнего выстрела медведь так и шарахнулся вправо, и Евдокимов вместо головы попал зверю в левое плечо. Если б не тот глупый выстрел Кузьки, грядской уложил бы зверя одной пулей — стрелок он был отличный.

Крестовские мужики сходили за лошадью, подъехали к зверю, завяязали коню глаза шарфом и набросив на морду шапку, чтоб на чуял медведя. Все отправились в Малую Крестовую — кто в санях, кто нашим.
Санин подошел ко мне. Сдвинув шапку на лоб и почесывая затылок, сказал вполголоса:
—           Промазали мы1 Надо бы нам на своих саиях к окладу ахать, кинули бы мадвадя я свои саии — да в Заозарьа. Медведь по далу наш.
—           Конечно, наш,— согласился я.— Они жа — ни обложить, ни стрелять. Давай в Крестовой перевалим с их саней в наши. Крестовским пуд мяса выделим потом за то, что гнали. Пусть приедут к тебе за мясом.
Сам-то я, разумеется, на стал бы из- за мяса спорить, но я знал, как оно нужно многосемейным Санииу и Евдокимову.
—           Не дадут перекладывать...— и Сенин умолк. К нам подошел Терехов.
—           Ну спасибо же, ребята! Ай да вы молодцы! Как услышал я — тех! тах! тех! тах! — ну хоть пляши — музыка хороша! Все веселье к нам пришло, понимаешь как пила та кобыла и крыльцо подмыла, крыльцо завалилось, кобыла отелилась...
—           Пойдем-ка скорей, а то вон все пошлн-поехали! — перебил Сенин.
В Малой Крестовой медведя подвезли ко двору Филиппа Терехова, затащили в сарай. Там и взялись за зверя Сенин и Мишка Кысин. Первым делом достали печенку да вырезали толстый кус из окорока и отнесли в избу, чтобы Тарахтина старуха со снохой жарили, пока медведя освежуют.
Сенин с Мишкой Кысиным скинули с медведя шубу, топором разделали тушу на части. Сарай заперли на замок, чтоб, храни бог, не украли, пока в избе пир пойдет.
А там уж охотники и загонщики садятся за стол, зовут мясорубов. А по избе еще человек шесть шастают — хозяйски» «свои» — родня да дружки. На столах в огромных сковородах куски мяса с плиты так и шипят, а еще в плошках соленые огурцы, волнухи соленые и хлеба нарезана гора. Мужики-то на- беглые — кто с бутылками, а двое с гармошками — как ты их прогонишь, за стол не посадишь? Такие люди на пиру кстати.
Шуму, гаму много, да и топоту хватает, Наконец все разместились за столами, ну и утихло на время. Стопки для начала налиты аккуратно, и никто без команды не хватает. Чинно сидит народ. Заговорил хозяин Филипп Матвеич:
—           Давай, граждаиы, помянем зверя, да троим Василь Иванычам здравия пожелаем! — все выпили по стопке, огурцом, а кто волнухой закусили и давай вилками со сковород куски ловить да в тарелки таскать.
Кувырнули стопки, чего ж мешкать — наливай по другой!
—           Гармонисты! Давай повеселей! Позадористей!
Гармони заливаются, полы трещат, столы шатаются. Одни оттопали, отплясали, другие за то же берутся, а головы-то хмельные, под музыку не уладить, так разве важно это — лишь бы топот у побольше да на пол не упасть! А то песни завели — кто про Байкал, кто про Ермака, кто про Стеньку, кто «Широка страна моя...».

Гульба шла, должно быть, всю ночь, как на свадьбе.
Я, и вообще-то не любитель шумных сборищ, попросил у хозяек «тихого пристанища», и они постелили мне в летней избе на кровати. Там давно было не топлено, но сейчас ради стряпни топилась плита. Было прохладно, но не холодно, особенно под тулупом. Я заснул около полуночи, когда немного стихло в зимней избе, но не раз просыпался, когда гульба, песни, топот вспыхивали с новой силой... Меня разбудил Сенин, когда уже рассветало:
—           Вставай, Василий Иваныч! Седьмой час — пора домой ехать.
Я вскочил. В окнах было уже почти светло. Потрескивали дрова в плите — зто хозяйки готовили завтрак. В зимней печь топить не приходилось — весь пол был завален спящими.
—           Хоть бы лицо водицей ополоснуть—сон прогнать! — возмечтал я.
Откликнулась младшая хозяйка из- за перегородки:
—           Помойтесь над тазом, я вам водицы солью. Только холодная, из ключа.
—           Вот и хорошо! Лучше сон отлетит от холодной! — Умылся, утерся чистым полотенцем, которое подала мне Дуня.— А где ж твой Филиппович, где супруг? — спросил я у нее.
—           Известно где — в армии. Скоро придет...
Стали мне рассказывать мои Ивановичи:
—           Люди бессовестные. Медведя мы убили, а Вася Сенин обложил — так медведь наш. Им ии а жизнь не поделать. | А Филька бесстыжий тарахтит: «Наш медведь, мы нашли, мы под Сенина пригнали...».
—           Нашли — тоже кой-чего стоит,— вмешался Сенин.—По пудишку мяса можно б дать. Да леший с ними, пусть хоть половину.
Не стерпел Евдокимов, перебил:
—           Хотел я Фильке поддать... Но Сенин не дал ему распространяться:
—           Скажи спасибо, что я тебя за руки схватил. Забыл, где ты есть — думал, дома? Поддай, пожалуй,— тут все соседи набегут, тебя самого а кашу смяли бы! Верно, что людишки бесстыжие — да что поделаешь, коли мы проворонили, не сумели из лесу домой увезти. Надо б на своих лошадях к облаве-то ехать...
—           Ну так чем же кончилось? — спросил я.
—           По десять фунтиков, по четыре кила нам расщедрились — свешали! — и Сенин в негодовании даже плюнул.—
На кой мне подачка, пусть подавятся сами! Не возьму я ничего! — Василий Иванович Сенин и тут остался гордым, правильным.
—           Брось, Василий Иванович, не будь слишком-то чистым. Бери, что дают.
Я уговорил Сенина. По правде сказать, хотелось мне привезти в Москву жене и дочкам кусок медвежатины, вдобавок к рысьей шкуре, которую я взял себе, подарив Сенину свитер.
В зто время вошел сам хозяин дома — вот легок-то на помине!
—           С добрым утром, Василь Ваныч!
Как спали, ночевали, какие сны геройские видали?..— и понес по своему обычаю: Села баба в тарантас, как же плыть, где весла?..— но Сенин пресек разглагольствования:
—           Ехать надо, некогда разговаривать!